Литературная прописка : Габриэль Гарсия Маркес

                     Глаза голубой собаки

Она пристально смотрела на меня, а я все не мог понять, где прежде я
видел эту девушку. Ее влажный тревожный взгляд заблестел в неровном свете
керосиновой лампы, и я вспомнил — мне каждую ночь снится эта комната и
лампа, и каждую ночь я встречаю здесь девушку с тревожными глазами. Да-да,
именно ее я вижу каждый раз, переступая зыбкую грань сновидений, грань яви и
сна. Я отыскал сигареты и закурил, откинувшись на спинку стула и балансируя
на его задних ножках, — терпкий кисловатый дым заструился кольцами. Мы
молчали. Я — покачиваясь на стуле, она — грея тонкие белые пальцы над
стеклянным колпаком лампы. Тени дрожали на ее веках. Мне показалось, я
должен что-то сказать, и я произнес наугад: «Глаза голубой собаки», — и она
отзвалась печально: «Да. Теперь мы никогда этого не забудем». Она вышла из
светящегося круга лампы и повторила: «Глаза голубой собаки. Я написала это
повсюду»,
Она повернулась и отошла к туалетному столику. В круглой луне зеркала
появилось ее лицо — отражение лица, его оптический образ, двойник, готовый
раствориться в трепетном свете лампы. Грустные глаза цвета остывшей золы
печально посмотрели на меня и опустились, она открыла перламутровую
пудреницу и коснулась пуховкой носа и лба. «Я так боюсь, — сказала она, —
что эта комната приснится кому-нибудь еще, и он все здесь перепутает.» Она
щелкнула замочком пудреницы, поднялась и вернулась к лампе. «Тебе не бывает
холодно?» — спросила она. «Иногда бывает…» — ответил я . Она раскрыла
озябшие руки над лампой, и тень от пальцев легла на ее лицо. «Я, наверно,
простужусь, — пожаловалась она. — Ты живешь в ледяном городе».
Керасиновый огонек делал ее кожу медно-красной и глянцевой. «У тебя
бронзовая кожа, — сказал я. — Иногда мне кажется, что в настоящей жизни ты
должна быть бронзовой статуэткой в углу какого-нибудь музея». «Нет, —
сказала она. — Но порой мне и самой кажется, что я металлическая — когда я
сплю на левом боку и сердце гулко бьется у меня в груди». — «Мне всегда
хотелось услышать, как бьется твое сердце». — «Если мы встретимся наяву, ты
сможешь приложить ухо к моей груди и услышишь». -«Если мы встретимся
наяву…» Она положила руки на стеклянный колпак и промолвила: «Глаза
голубой собаки. Я всюду повторяю эти слова».
Глаза голубой собаки. С помощью этой фразы она искала меня в реальной
жизни, слова эти были паролем, по которому мы должны были узнать друг друга
наяву. Она ходила по улицам и повторяла как бы невзначай: «Глаза голубой
собаки». И в ресторанах, сделав заказ, она шептала молодым официантам:
«Глаза голубой собаки». И на запотевших стеклах, на окнах отелей и вокзалов
выводила она пальцем: «Глаза голубой собаки». Люди вокруг лишь недоуменно
пожимали плечами, а официанты кланялись с вежливым равнодушием. Как-то в
аптеке ей почудился запах, знакомый по снам, и она сказала аптекарю: «Есть
юноша, которого я вижу во сне. Он всегда повторяет: «Глаза голубой собаки».
Может быть вы знаете его?» Аптекарь в ответ рассмеялся неприязненно и отошел
к другому концу прилавка. А она смотрела на новый кафельный пол аптеки, и
знакомый запах все мучил и мучил ее. Не выдержав, она опустилась на колени и
губной помадой написала на белых плитках: «Глаза голубой собаки». Аптекарь
бросился к ней: «Сеньорита, вы испортили мне пол. Возьмите тряпку и сотрите
немедленно!» И весь вечер она ползала на коленях, стирая буквы и повторяя
сквозь слезы: «Глаза голубой собаки. Глаза голубой собаки». А в дверях
гоготали зеваки, собравшиеся посмотреть на сумасшедшую.
Она умолкла, а я все сидел, покачиваясь на стуле. «Каждое утро, —
сказал я, — я пытаюсь вспомнить фразу, по которой должен найти тебя. Во сне
мне кажется, что я хорошо заучил ее, но проснувшись, я не могу вспомнить ни
слова». — «Но ты же сам придумал их!» — «Да. Они пришли мне в голову потому,
что у тебя пепельные глаза. Но днем я не могу вспомнить даже твоего лица».
Она стиснула в отчаянии пальцы: «Ах, если бы нам знать по крайней мере
название моего города!»
Горькие складки легли в уголках ее губ. «Я хочу до тебя дотронуться», —
сказал я. Она вскинула глаза, я язычки пламени заплясали в ее зрачках. «Ты
никогда не говорил этого», — заметила она. «А теперь говорю». Она опустила
глаза и попросила сигарету. «Почему же, — повторила она, — мне никак не
вспомнить название своего города?» — «А мне — наши заветные слова», — сказал
я. Она грустно улыбнулась: «Эта комната снится мне так же, как и тебе». Я
поднялся и направился к лампе, а она в испуге отступила назад, опасаясь, что
я случайно заступлю за невидимую черту, пролегающую между нами. Взяв
протянутую сигарету, она склонилась к огоньку лампы. «А ведь в каком-то
городе мира все стены исписаны словами «глаза голубой собаки», — сказал я. —
Если я вспомню эти слова, я отправлюсь утром искать тебя по всему свету». Ее
лицо осветилось красноватым огоньком сигареты, она глубоко затянулась и,
покручивая сигарету в тонких пальцах сказала: «Слава богу. Я, кажется,
начинаю согреваться», — и проговорила нараспев, будто повторяя за пишущим
пером: «Я… начинаю… — она задвигала пальцами, будто сворачивая в
трубочку невидимый листок бумаги по мере того, как я прочитывал написанные
на нем слова, — согреваться…» — бумажка кончилась и упала на пол —
сморщенная, крохотная, превратившаяся в пыль золы. «Это хорошо, — сказал я.
— Мне всегда страшно, когда ты мерзнешь».

Так мы и встречаемся с ней, вот уже несколько лет. Порою в тот момент,
когда мы находим друг друга в лабиринте снов, кто-то там, снаружи, роняет на
пол ложечку, и мы просыпаемся. Мало-помалу мы смирились с печальной истиной
— наша дружба находится в зависимости от очень прозаических вещей.
Какая-нибудь ложечка на рассвете может положить конец нашей короткой
встрече.
Она стоит за лампой и смотрит на меня. Смотрит так же, как в первую
ночь, когда я очутился среди сна в странной комнате с лампой и зеркалом и
увидел перед собой девушку с пепельными глазами. Я спросил: «Кто вы?» А она
сказала: «Не помню…» — «Но мы, кажется, уже встречались?» — «Может быть.
Вы могли сниться мне, в этой самой комнате».- «Точно! — сказал я. — Я видел
вас во сне». — «Как забавно, — улыбнулась она. — Значит, мы с вами
встречаемся в сновидениях?»
Она затянулась, сосредоточенно глядя на огонек сигареты. И мне опять
показалось, что она — из меди, но не холодной и твердой, а из теплой и
податливой. «Я хочу дотронуться до тебя», — повторил я. «Ты все погубишь, —
испугалась она. — Прикосновение разбудит нас, и мы больше не встретимся». —
«Вряд ли, — сказал я. — Нужно только положить голову на подушку, и мы
увидимся вновь». Я протянул руку, но она не пошевелилась. «Ты все
погубишь… — прошептала она. — Если переступить черту и зайти за лампу, мы
проснемся заброшенные в разные части света».- «И все же», — настаивал я. Но
она лишь опустила ресницы: «Эти встречи — наш последний шанс. Ты же не
помнишь ничего наутро». И я отступил. А она положила руки на лампу и
пожаловалась: «Я никогда не могу заснуть после наших встреч. Я просыпаюсь
среди ночи и больше не могу сомкнуть глаз — подушка жжет лицо, и я все
твержу: «Глаза голубой собаки. Глаза голубой собаки».
«Скоро рассвет, — заметил я. — Последний раз я просыпался в два часа, и
с тех пор прошло много времени». Я подошел к двери и взялся за ручку.
«Осторожнее, — предупредила она. — За дверью живут тяжелые сны». — «Откуда
ты знаешь?» — «Совсем недавно я выходила туда и с трудом вернулась назад. А
проснувшись, заметила, что лежу на сердце». — Но я все же приоткрыл дверь.
Створка подалась, и легкий ветерок принес снаружи запах плодородной земли и
возделанной пашни. Я повернул к ней голову и сказал: «Тут нет коридора. Я
чувствую запах поля». — «Там, за дверью, — сказала она, — спит женщина,
которая видит поле во сне. Она всегда мечтала жить в деревне, но так никогда
и не выбралась из города». За дверью светало, и люди повсюду уже начали
просыпаться. «Меня, наверное, ждут к завтраку», — сказал я.
Ветер с поля стал слабее, а потом стих. Вместо него послышалось ровное
дыхание спящего, который только что перевернулся в постели на другой бок.
Стих ветерок, а с ним умерли и запахи.
«Завтра мы непременно узнаем друг друга, — сказал я. — Я буду искать
женщину, которая пишет на стенах: «Глаза голубой собаки». Она улыбнулась
грустно и положила руки на остывающий колпак лампы: «Ты ничего не помнишь
днем». Ее печальный силуэт уже начал таять в предутреннем свете. «Ты
удивительный человек, — сказала она. — Ты никогда не помнишь своих снов».

The following two tabs change content below.
Глеб Бенгальский

Глеб Бенгальский

Подгоняет фуфеля. Грузен, малообщителен, перспективен. В свободное от жизни время пишет стихи с претензией на боль. Изучает точные науки посредством перверсивной ассимиляции. С самооценкой на выход. Свою любовь к бульварной литературе скрывает под пеленой псевдоинтеллектуальности. Не смотрит телевизор по вторникам. Часто допускает ошибки в слове «либерализм».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});