Прекрасное внутри

Актёр, режиссёр, а ныне директор Национального молодёжного театра им. М.Карима Азат Зиганшин к концу театрального сезона планирует выпуск спектакля по пьесе Альбера Камю «Калигула». Именно эта новость и послужила поводом к довольно продолжительной беседе о жизни и смерти, о свободе и человеческой слабости, о личности в искусстве, крепко с ним связанной. Внутренний мир режиссёра стихиен и говорить с таким человеком, кажется, всё равно, что научиться летать – однажды и навсегда. Его сознание представляется кипучей лавой, которая потоком изливается в мысли, разжигая в глазах огонь – символ страсти и любви к своему делу…

в ачало

    Прежде чем перейти к главному событию сезона в Национальном Молодёжном театре им. М.Карима, а именно постановке спектакля «Калигула», хотелось бы обозначить некую предысторию. Ваш творческий путь очень насыщен и был связан с карьерой певца, актёра театра и кино, режиссёра, художественного руководителя Стерлитамакского государственного башкирского драматического театра, теперь должностью директора НМТ. Как начинался этот путь, и, что привело Вас в театральный мир?

    По большому счёту к искусству в детстве и юности у меня никакого рвения никогда не было. В те далекие годы я не видел себя в театре, даже не думал об этом. У меня были совсем иные планы. Но спустя много лет заглядываешь назад, вспоминаешь детство и думаешь, что всё-таки предпосылки были. Я не любил шумные мальчишеские компании, предпочитал одиночество. Подолгу наблюдал за облаками, писал какие-то стихи… И самое главное, что у меня всегда была какая-то борьба, конфликт с системой.  Непримиримая. Я не хотел учить те уроки, которые не хотел и не понимал. Любил литературу и историю, а на нелюбимых уроках просто отказывался отвечать. Математику и физику вообще не понимал. И когда спрашивал учителя, уверен ли он, что эта формула верна, мне отвечали, что это труд великого математика. А я говорил: «Мне кажется, что эта формула не верна, и мы просто не по тому пути сейчас идем». Я их бесил этими вопросами. Классный руководитель говорила мне: «Ты такой аккуратный, вежливый, почему ты так сопротивляешься?» В итоге я закончил школу октябрёнком, потому как меня  исключили из пионерской организации. Было очень обидно. Плакал, так как не понимал, почему с меня снимают галстук, ведь я был честным пионером, честно выполнял свою задачу. Мы ходили к бабушкам, к дедушкам, помогали. Ощущение страшной несправедливости мира осталось. Неужели эти цифры, которые я по сей день ненавижу и не понимаю, и не хочу их понимать, «решают» тебя как человека, как личность? Неужели  этио стоит того позора, которые мы испытали —  шесть или семь человек, которых  выставили перед всей линейкой и учили нас,  какими не надо быть?..

    И потому я закрылся от несправедливого мира и стал создавать свой. Очень много думал, мечтал. Любил свою комнатку, шкаф, мой маленький кабинет, рисовал, что-то записывал. У меня были ежедневники, в которых  писал всё время свои мысли. В детстве я смотрел очень много фильмов. Смотрел и повторял монологи, диалоги. Сам с собой играл в эти фильмы в лицах и очень боялся, что меня кто-нибудь увидит. Советские фильмы – большая актерская школа. И сейчас всегда говорю актёрам, чтобы они учились большому мастерству у актеров советского кино.

    Тогда поговорим о ваших любимых предметах в школе…

    Очень любил литературу, но всегда говорил, что не выучил стих. Мне ставили два. Дома я эти стихи рассказывал, но рассказывал так, как сам чувствовал, а в классе стеснялся, а рассказывать по шаблону не хотел. Лучше получить два, чем стоять и врать. Дневник я никогда не прятал, в этом я тоже был честен.  Ну получил плохую оценку – и ладно. Любил писать  сочинения. За сочинения у меня всегда был кол, а за содержание пять или пять с плюсом. Сочинение для меня было удовольствие. Написать его за сорок пять минут, казалось мне смешным, так сочинения не пишут. Это ведь выплеск твоих эмоций, твоё мировоззрение, мироощущение, фантазии, твое сокровенное… Мне не хватало урока, и я просил у учительницы ещё время. Она любила мои размышления, разрешала. И все эти двойки по математике компенсировались моим сочинением. Но это было тогда…

    А где Вы учились сразу после школы?

    Я пошёл учиться на повара, и мне это занятие нравилось.  Знаете, я никогда не сомневаюсь ни в одной профессии. Везде можно получать удовольствие. Нужно быть с Богом внутри. И внутри, в своих противоречиях, в своём конфликте выбирать всегда светлую сторону. На повара отучился отлично, даже посылали в ресторанные работники. Но я устал в четыре утра вставать…

    Подумал – надо выбрать профессию, чтобы надолго оставаться наедине со своими мыслями. И  пошёл учиться на водителя. Работал в автотранспортном предприятии. Был там один парень, звали его Ришат, он каждый раз говорило мне: «Не, Азат, ты не похож на водителя. Ты другой. Тебе с нами не место». И действительно взрастил-таки во мне зерно сомнения, заставил признать то, о чем я боялся признаться самому себе. Но искусство было для меня – парня из простой семьи – слишком недосягаемо, я очень идеализировал его. Но в Уфу приехал.  Была целая эпопея с поступлением в Институт искусств. Благодарен за то, что у меня были замечательные учителя. Павел Романович Мельниченко был моим педагогом. Он разглядел во мне другого человека, дал мне силы, веру. Я очень радовался, что, оказывается, есть такие большие люди  на земле, у которых такая огромная душа. Помню, как на четвертом курсе он собрал нас у себя дома, на кухне. Мы много говорили, смеялись, шутили, и вдруг он повернулся ко мне,  поцеловал меня в лоб и тихо сказал: «Азат, вы уходите в большой мир, в театр… Береги себя». Тогда я не понимал до конца этой фразы.  Понял потом, когда начал работать артистом и встретился с закулисной правдой бытия…

    А при встрече с этой самой «закулисной правдой» возникали ли у Вас конфликты, быть может, с самим собой, с искусством?

    Были конечно моменты, когда я ненавидел театр, искусство. Возникал внутренний конфликт. Я конфликтовал с режиссёрами, в которых было много фальши и которыми двигали лишь желание показать себя, самоутвердиться через искусство. Случалось, что мне было всё равно, уволят меня или не уволят. Бывало, что я вообще хотел покинуть искусство, так как знал, что в любой профессии можно найти свое счастье. Ведь говорят, счастья ровно столько, насколько ты его видишь. Многие люди его не видят. Счастье – это твое отношение к жизни, да и только. А в искусстве делать нечего, если ты не искренен и не честен. До конца, до иссушения себя…

16

    Можно ли сказать, что Вы всё время искали свободы? Той свободы, которой так не хватало, когда учились в школе, в этот болезненный для Вас период. Поступление в Институт искусств было очень смелым и важным шагом, впоследствии поездка в Москву и поступление на режиссёрский факультет Щукинского училища тоже стали решающим моментом?

    Да, решающим. Я не считаю себя режиссёром. Могу сказать, что на сегодняшний день в России, может быть, настоящих режиссёров всего человек пять-шесть. Остальные, и себя я причисляю туда же – это некий балласт, только поймите меня правильно, чтобы театр существовал как явление.  Потому что, я считаю,  театр как вид искусства исчерпал себя. Всё давным-давно придумано. Меняется только форма. Мы занимаемся модой, которую поддерживаем.
    Но в то же время, режиссура даёт мне возможность исследовать и исследовать глобально, изучать все мотивы поступков. Всегда можно найти выход там, где его нет, оправдать. Бывает, что никакого посыла зрителю ты не делаешь, а всё совершается по факту. Так получилось с моим спектаклем «Москва-Васютки». Пьеса Флорида Булякова была написана на четырнадцати страницах, спектакль шёл всего час десять, было два актёра. Ни событий, ничего, я только шёл по простому пути. Так, как живём, живые паузы, обыкновенные диалоги, бытовые детали, наблюдения. Жить на сцене обычной жизнью  очень тяжело. И в Щуке нас учили показывать людей, а не заниматься конструктивностью и формой. Считаю, мне повезло с обучением, мастером, все это очень близко мне. Для меня всегда  важна суть, автор, герой.

19

    Прежде чем поставить спектакль «Калигула» Вы очень долго вынашивали в себе эту мысль, идею. Буквально со студенческих времён, если я не ошибаюсь. Чем именно «Калигула» так отозвался в вас, ведь если судить по спектаклю, здесь очень много правды от реального мира. Вы не скупились на некое сравнение и буквально развернули перед зрителем подлинное историческое действо, только перенесённое в наши дни?

    Заболел я «Калигулой» ещё в Москве. Понимаете, там совсем другой менталитет, более свободная творческая атмосфера, иной, свободный тип мышления, воображения, фантазии, как мне показалось в Щуке, когда я учился у Вилькина. Когда мастера объясняют, начинаешь испытывать огромное наслаждение, слушаешь то, что они говорят, наблюдаешь за тем, что они показывают  как практики. У Александра Михайловича Вилькина был доступ к архивам, и он рассказывал удивительные факты, которые мы,  за неимением возможности, не могли знать. А когда узнаёшь то, что скрыто от многих, тогда ощущения, режиссерская интуиция начинают проявляться совершенно по-другому. Вилькин проводил очень жёсткие лекции. Он нас ругал, специально доводил,  чтобы мы отказались от своей идеи, а меня это возбуждало. Чем больше он говорил реальные, страшные вещи, показывал их, тем более усиливалось желание доказать себе, что ты это сможешь сделать. Это как лаборатория, в которой тебя раздевают, и ты стоишь абсолютно голый, не зная, что делать. Вилькин бы сделал «Калигулу» жёстким спектаклем. Но понимая менталитет, время, автора, коллектив,  надо понимать, где ты находишься, и где ты ставишь спектакль, на какую публику и главное – что ты хочешь сказать по сути.  Говорю это к тому, что я, при всей возможности материала эпатировать, шокировать, соблюдал этические нормы. «Калигула» дал мне возможность затронуть самые потаенные чувства и огромное поле для размышлений. То, чем я люблю заниматься с детства…

    …С детства я люблю задавать тысячи вопросов, с  детства  люблю смотреть на звёздное небо – с детства, не могу понять кто мы… зачем мы, ради чего… Зачем люди, которые пришли в мир всего на несколько десятков лет, начинают мучить и убивать друг друга… Мне уже сорок пять лет , а я до сих пор не нашел ответы на вопросы далекого детства.  Я хочу и не могу понять предназначения всего, что нас окружает. Смысл, идея, мотив создания нашей вселенной, существ, животных, растений,  в чём? Что это? Поэтому говорят: не лезьте в это, можно сойти с ума. Но меня спасает творчество.

    Действительно так. Это вопросы экзистенциального характера. Можно сказать, что в данном случае Вы схожи с Калигулой, потому что перед ним тоже стояла масса неразрешимых вопросов. Он попытался найти ответ, что делать крайне опасно. И, переступив через границу доступного в понимании человека, открыл для себя страшное…

    Да. Я обратил на него внимание даже не как режиссёр, а как бывший актёр. Для меня он был полон. Что актёру нужно? Конфликт. Непрекращающийся внутренний конфликт. Как только актёр на сцене прекращает конфликт, он становится неинтересен. Нет борьбы, зачем наблюдать? Мне было очень тяжело найти актёра, и я благодарен Вадиму Клысову за все испытания, за всё, через что он прошёл. Но для того, чтобы играть такого героя как Калигула, человек должен с детства находиться, как я уже говорил, в конфликте с миром. Сам, без искусства.

17

    Как Вы считаете, почему Альбер Камю взял в качестве примера именно это историческое лицо. Что для него было важно показать, изобразить в этих сложных взаимоотношениях человека и мира?

    На мой взгляд, Альбер Камю не ставил перед собой задачи выстроить документальную хронику об этом правителе. Он изучал психологию человека, пытался понять, откуда берутся эти демоны. Мы не можем отрицать имеющийся факт, мы не можем отрицать Муссолини, мы не можем отрицать Гитлера, мы не можем отрицать Сталина, мы не можем их отрицать —  они были! Мы будем закрывать глаза и говорить, что зло наказуемо?  Но самое интересное, что у зла своя правда, и они считают, что они правы. У них своя добродетель, своя логика. Это пограничное состояние героя, на грани зла и добра, чёрного и белого. Альбер Камю, мне кажется, изучал этот психотип. Прошёл через Калигулу. Сейчас среди историков возникает очень много вопросов по поводу этого человека. Но судить сложно, потому что мы мы решили, что он был самым жестоким и не более того.

    Мне кажется, Альбер Камю в данном случае явился исследователем, нашёл первопричину, почему именно император стал таким. Ведь в начале пьесы он ясно даёт понять, что Калигула был честным и даже добрым человеком, но вдруг что-то его сломило. Что это было нам трудно понять. Быть может, виной тому была смерть Друзиллы, или он просто понял насколько отвратительны в своей покорности и подлости люди (патриции), которые его окружают…

    Я тоже очень много задавался этим вопросом,  и можно бесконечно искать на него ответ. Этим материал интересен. Выстраивается очень много гипотез, но ведь спектакль нужно ставить… Актёрам необходима задача. Мы можем философствовать, но философию тоже не сыграешь. Исходное событие в данной ситуации, причина резкого изменения Калигулы в том, что он увидел несовершенство мира, фальшь, враньё. Он был добр, он действительно хотел вернуть невозможное, и тогда бы всё поменялось, всё стало, как было. Но ведь этого не сыграешь. И я взял за основу другое, а именно смерть Друзиллы. Для меня причина сумасшествия Калигулы в том, что Друзилла была единственным человеком, которого он любил. Он относится к числу людей, которые рождаются с таким сложным внутренним миром, где есть либо я плохой, и вы видите, что я плохой, или я хороший,  и вы видите, что я хороший.  Он не умеет жить наполовину, с компромиссами. Любой компромисс для него – фальш и ложь.  Калигула прям и говорит то, что думает. Он постоянно просит Геликона достать для него Луну – символ невозможного. Я долго думал, что может значить эта Луна. У Калигулы есть монолог про августовский вечер об обнажённой Луне, которая проникает в твою спальню и разливается по постели. На мой взгляд, он говорил о Друзилле. Он любил её безумно. А когда она умерла, добро в мире прекратилось для него.

    Сцена повешения потакающих поэтов в Вашем спектакле была самым жестоким моментом. У Альбера Камю этот эпизод решён иначе, там нет смерти. Почему Вы решили эту сцену именно в таком ключе?

    Меня обвинили в том, что я повесил поэтов. Обвинители увидели в этом факт, поэт явился для них символом. Мной был повешен символ. Я вешал не поэтов и литераторов, я вешал ЛЖЕпророков, ЛЖЕписак, ЛЖЕпевцов, которых слишком много в искусстве, к которым люди идут и, которым доверяют. В этой сцене ими движет страх, а не жажда истины. Керея в споре с Калигулой соглашается, что это так, но утверждает, будто ложь писателей во благо.

15

    Как вообще проходит процесс создания спектакля? То есть этот процесс «вылупления» замысла – он долог и кропотлив или бывают случаи, когда то или иное драматургическое произведение со стопроцентной силой попадает в Вас, словно идёт изнутри?

    Я отношусь к той категории режиссёров, которые не составляют систем, графиков. Я живу здесь и сейчас тем, что ко мне приходит. Важно творить в настоящий момент, у меня нет «заданностей». Герой настолько богат, что ты не можешь предположить, во что всё это может вылиться. Предлагаемые обстоятельства задают тон, и, конечно же, огромную роль играют возможности артистов. Я многое убрал, хотя было жалко, многим был недоволен, потому что, к сожалению, не каждый актер готов понять и принять психологию персонажей. Исходя из этого и попытался что-то выстроить. Тем не менее, я решил восстановить этот спектакль здесь, в Молодежном театре, потому что мне было жалко его, ведь он прошёл всего раза три-четыре в Стерлитамаке. Зритель был не готов к этой трагедии, был не готов увидеть такие вещи. Но я знаю, что есть люди, которым не всегда нужны «мультфильмы для взрослых», как я называю многие спектакли, которые и сам иногда вынужден ставить. Они хотят произведения, где можно подумать, поразмышлять.

    Я всё время наслаждаюсь этим героем. Он такой богатый внутренне, настоящий клад для актёра. Можно один раз за всю жизнь сыграть эту роль и получить огромное удовольствие за все роли сразу. И этот момент, это ощущение присутствовали во время работы над «Калигулой». Конечно, я смягчил практически все конфликтные ситуации, потому что думал о нашем зрителе. Старался сделать это как можно более тактично. Хотя руки у меня очень чесались…

    У меня как раз был вопрос, связанный с тем, что вы перенесли действие в наши дни: патриции и сам Калигула ходили в современных классических костюмах, Керея был одет в соответствии со своим видом деятельности, в пёстрый клетчатый костюм, а на шее его был небрежно завязан шарф. Ведь это тоже было обращение к людям, сидящим в зале? В какой-то степени даже вызов?

    Наверное, вызов. Не скажу, что это какая-то борьба или герой-революционер. Помните, там идёт схватка Калигулы против одного из патрициев, которому он говорит: ты революционер и погибнешь как революционер, это же здорово. Понимаете, многие вещи выходят спонтанно. Художника я нашёл тоже спонтанно и сценографию, которую вы видели – это всё практически мои наброски. Вообще, мне в «Калигуле» ничего не было нужно. Если вы обратили внимание, то на сцене стояли три кресла – всё, больше мне ничего не надо. Колизей, который располагался у задника сцены, относился ко времени правления Калигулы, а всё остальное было из наших дней. То есть здесь важен момент безвременья.

    Потому что такое встречается всегда. История, рассказанная у Камю, может найти своё отражение в любое время, и в прошлом и в настоящем.
Да, и говорить, что мы однажды будем жить в светлом мире —  абсурдно. Не будем, тогда и смысла нет. Это игра, игра Вселенной. Это вечная борьба космоса, глобальная. Всегда есть борьба, за которой следует новая жизнь. У Калигулы много противоречий, но  он говорит и массу правильных вещей. Его обвиняют в убийствах, но он отказался от трёх войн и спас тысячи судеб. Это опять-таки пограничное состояние.

    Помните сцену пира у Калигулы? Ключевой момент застоялья заключался в том, что Калигула управлял присутствующими, словно марионетками. Он сказал Цезонии: «И это цвет нашей нации?».

    Я хотел возвысить Калигулу. Я оправдывал его, жалел, очень сильно. Если бы в действительности такой герой был теперь, я бы любил его по-своему за перенесённые им страдания. Бог дал ему страшные испытания. Он говорил правду и совершал страшное, как мы считаем. В конце я хотел, чтобы Калигула сам себя убил, сам себя остановил, так и не найдя ответа на свои вопросы. И тогда честь его в моих глазах возвысилась бы.

    Я не думаю, что Калигула насилует жён патрициев, потому что получает от этого удовольствие. Нет, он и там конфликтует. Почему человек создан так, почему как животное жаждет низменного, зачем? Эти моменты, которых много, я тоже скрыл от зрителя, а одну из сцен решил по принципу теневого театра, в танце.

12

    В Вашем спектакле я ждала каждый этот момент. Мне было интересно, каким образом Вы решите ту или иную сцену, насколько откровенно будут выражены конфликты, которые у Камю были очень реалистичными. Ведь зритель действительно не готов к этому, не хочет видеть перед собой обнажённую истину. Видеть со стороны такое страшно, так как ты понимаешь, что это животное сидит и в тебе самом.

    Калигула сидит в каждом из нас. Он всё время с нами.

    Просто кто-то может его обуздать, а кто-то оказывается слаб.

    Может быть здесь, когда этот спектакль будет поставлен на сцене Молодёжного театра, всё будет по-другому. Ребят я собрал, сделал читку. Конечно, не все актёры к этому готовы, к этому нужно идти. Я человек очень капризный, очень требовательный, потому что, не работая с сердцем и душой на сцене, ты ничего не сделаешь. Главное надо понять, что говорить. Актёр такое существо, которое должно понимать, что он говорит и ради чего он говорит. Не надо бегать, не надо танцевать, не надо ничего. Если ты всё понимаешь, можно просто сидеть на стуле и говорить. Тогда актёр интересен. Да, это тяжело и к этому нужно идти. Мне очень жаль, что команда в Стерлитамаке разрушилась, теперь здесь нужно собирать заново. Кстати, я пригласил в театр Вадима Клысова на постоянную работу…
Вообще, актёры молодцы, но не хватает навыка. Они не виноваты в этом, нужна разминка, нужно постоянно говорить, говорить, чтобы волновать их, отрывать от бытовых проблем. У меня тоже трое детей. И когда я прихожу на работу, то сразу включаюсь. В этом мой принцип. Но стоит только выйти из театра, у меня сразу всё забывается. Если ко мне подходят с какими-то вопросами, я стою, ничего не понимая, ничего не зная. Так у меня устроено. Дома я совершенно другой, хозяйственный, с молотком, топором, гвоздями, люблю саженцами заниматься. Сразу отключаюсь от искусства. Мне даже иногда кажется, что это какой-то бред, сон, а потом, когда снова возвращаюсь сюда, в эти стены, забываю о тех своих ощущениях, отрываюсь от быта.

    Сценическое оформление Вашего спектакля, кажется, в данном случае, служит лишь только дополнением, ведь герои Альбера Камю максимально наполнены внутренне, у них колоссальная энергетика, которая даёт гораздо больше и, быть может, замещает собой другие составные части спектакля…

    Вся декорация, которая есть в моём спектакле может не поместиться на сцене Молодёжного театра, но мне это не так важно. Дело ведь не в декорациях.

    Однажды у нас с Хейфецем завязался спор, и он спросил меня: «А что вы имеете против человечества?», – я ответил: «Против человечества я ничего не имею, я просто знаю, что человек пошёл не потому пути развития». Для чего нужны нанотехнологии? Да, это удобно. Мы делаем вид, что развиваемся. Но мы не видим друг друга, не ощущаем друг друга, не разговариваем друг с другом, у нас атрофируется чувство любви, а о романтизме я вообще молчу. А что такое совесть? Она внутри нас, она никуда не делась. Это наша душа, но про неё мы предпочитаем забывать. Сейчас не говорят «бессовестный», сейчас говорят: «Совесть нынче дорого стоит»…

    Спектакль начинается со смерти Друзиллы, бездыханное тело которой Калигула опускает на их ложе. Финал спектакля буквально слит с этой сценой, разница лишь в том, что вместо Друзиллы Калигула уже сам умерщвляет Цезонию, которую точно также кладёт к своим ногам. Значит ли это, по вашему мнению, что Цезония являлась для императора тем же, что и Друзилла, быть может, стала неким прототипом?

    Цезония старше, она для Калигулы как мать – добродетель, которая всегда простит. Он может резать перед ней человека, убивать, при этом понимая, что она его ненавидит в данную минуту. Но Калигула знал, что эта женщина его простит, потому что Цезония единственная, кто любит его по-настоящему. Мать простит своё дитя, потому что таково её предназначение.
На тему убийств можно много философствовать, искать причину, смысл. Но ведь ничего случайного не бывает. Нас всегда предупреждают, но в силу того, что мы перестали слышать друг друга, мы ушли от духовного, чувственного развития. Для нас незаметны знаки, подаренные судьбой, хотя достаточно только прислушаться и понять. Ведь Иисус не обвинял Иуду. Это мы, люди сделали из него убийцу…
    Точно также Калигула. Он знал, что его убивают.

    Он, можно сказать, сам к этому подвёл.

    Конечно. Ведь он сам сжёг улику, подтверждающую заговор и участие Кереи. Мне кажется, Калигула убил Цезонию, потому что, если смотреть по дальнейшим событиям, ей просто не повезёт. Её в любом случае убьют…

    Цезония была частью Калигулы, разъединить их невозможно…

    Он забрал её с собой.

24

    А насколько актёрам Стерлитамакского  театра тяжело  было входить в этот материал, были, быть может, какие-то конфликты, противоречия?

    Были конфликты, было очень тяжело. Некоторые актёры просто отказались. Я сразу спросил, кто из них может работать над таким материалом, а кто нет, потому что в таком случае предстоят большие изменения. В одном исполнителе мне пришлось даже слить две роли. Иногда бывает тяжело донести до актёра глубинный смысл того или иного проживаемого момента.

    Как бы ни вышло я всегда говорю словами главного героя из фильма Милоша Формана «Пролетая над гнездом кукушки»: «Я хотя бы попытался».

    В качестве заключения нашей беседы, я хотела бы задать Вам вопрос от себя. Он волнует меня с того момента, как я прочитала книгу Александра Сокурова «В центре океана», где он рассуждает об искусстве, о его целях, много говорит о кино. Один из самых главных вопросов – это вопрос духовный, вопрос чувственный. Искусство представляет собой вертикаль, которая соединяет два мира. Один конец тянется к небу, к Богу, а другой касается земли, охватывая человека. Как Вы считаете насколько теперь возможно отрешиться от грубой действительности и отдаться во власть некоей силы, которая бушует в Вас во время работы над спектаклем?

    Это очень сложный вопрос. Я всегда был уверен, что кто-то совершил ошибку, превратив искусство в вид профессии, а точнее театр. Там, где есть кучи бумаг, отчётов, там не может быть искусства на мой взгляд. Там идёт игра в искусство. И в какой-то мере ты даже обречён, ты как в клетке. Хочешь сказать многое, но ты понимаешь, что ты в клетке и тебя там кормят. А если хочешь сказать много, то выходи из этой клетки, но знай, что за её пределами тебя никто кормить не будет. Зато там будет свобода. И ты выйдешь на улицу, создашь свой театр… Но не всем удаётся так, как, допустим, Коляде. Он создал свой театр, создал с нуля, и люди идут к нему. В государственных бюджетных системах это тяжело. Всегда нужно знать, к чему это всё может привести. Мы говорим о свободе. Она ведь сама по себе очень страшная вещь. Представьте если сейчас дать свободу каждому человеку. Начнётся хаос. Необходим кнут, потому что сознание нашего менталитета иное.
    Раньше говорили, что театр, лицедейство – это грех. Я всё время думал, почему это так. Считал, что я сердцем и душой стараюсь донести до зрителей только хорошее, хочу, чтобы они любили. А потом понял. Настоящий актёр, играя того или иного героя, берёт его душу, жизнь того человека, которого не существует и проживает её. Тем самым он затрачивает энергию, которая предполагалась лишь на одну жизнь. В этом и есть грех. Ты должен проживать только свою жизнь… Нельзя войти в роль и остаться там. А многие так и делают, забывая обо всём вокруг, о семье, о детях, «несут свой крест» бредовый… Ну несите! А рядом умирают близкие люди, тогда как вы «святое несёте». Врёте и уничтожаете своих родных, которые были рядом. О каком высоком искусстве можно говорить, если вы не можете обратить внимание на своих детишек, супруга или супругу…
    Я ненавижу фразу «искусство требует жертв». Нет. Жертвой будет искусство в моём случае, а не я… На первое место нужно ставить семью, потому что задача человека в продолжении рода, в любом случае. Нельзя обижать своих близких, забывать о них. Это самое главное на мой взгляд. Можно быть душой там, в искусстве, но доходить до сумасшествия не надо… Не зря же Вилькин говорил: «Вы с ума не сходите. Запрыгивайте и выпрыгивайте на долгое время…»

08

Беседовала: Полина Ротштейн
Фотограф: Рустам Имамов

 

 

 

The following two tabs change content below.
Рустам Нерустам

Рустам Нерустам

Запечатлил на плёнке дух сахарного тростника - с тех пор не дышит по ночам. Однажды встал с дивана - получился танец. Любит что-то организовывать с закрытыми глазами. Молчит как бог.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});